В Кыргызстане зарегистрировано 306 политических партий. На первый взгляд такая цифра могла бы свидетельствовать о развитой многопартийной системе и высоком уровне политической конкуренции. Однако автор материала Дмитрий Орлов, опубликованного на Cronos.Asia, предлагает посмотреть на эту статистику с другой стороны: сколько из зарегистрированных партий действительно участвуют в политической жизни страны?
На 1 января 2026 года население Кыргызстана составляло около 7,404 млн человек. Таким образом, формально на одну зарегистрированную партию приходится примерно 24,2 тысячи жителей страны.
Но сама по себе регистрация в Министерстве юстиции ещё не означает наличие действующей политической организации.
Орлов обращает внимание на необычайное разнообразие названий и заявленных интересов зарегистрированных партий. Среди них есть объединения, связанные с различными профессиональными и социальными группами, этническими общинами и историческими символами. В реестре встречаются даже весьма оригинальные названия — от «Комсомола» и «Золотого трона» до «С.С.С.Р.», а также партия «Легалайз», выступающая, в частности, за легализацию каннабиноидов в медицинских целях.
Однако за количеством зарегистрированных организаций не всегда стоит реальная политическая деятельность.
Как отмечает автор, часть учредителей партий давно находится за пределами страны, кто-то умер, кто-то оказался в местах лишения свободы, а некоторые политические объединения фактически исчезли из общественной жизни, продолжая при этом числиться в официальном реестре.
При этом количество партий за последние годы даже сократилось. В мае 2024 года заместитель министра юстиции Кыргызстана Бахтияр Орозов сообщал о 329 партиях в базе ведомства. Сейчас их 306. То есть формально реестр уменьшился на 23 организации.
Но возникает закономерный вопрос: куда исчезли эти партии и заметило ли общество их исчезновение? Именно этот вопрос становится одним из центральных в материале Дмитрия Орлова.
От многопартийности — к политической витрине?
Проблема, на которую обращает внимание Cronos.Asia, заключается не столько в самом количестве партий, сколько в разрыве между их юридическим статусом и реальным влиянием.
В идеале политическая партия должна быть постоянно действующим механизмом связи между обществом и властью: формировать политические программы, работать с гражданами, готовить кадры, представлять интересы определённых социальных групп и участвовать в общественной дискуссии.
Но если организация активизируется преимущественно накануне выборов, возникает вопрос: является ли она полноценной партией или лишь избирательным проектом?
И здесь, пожалуй, находится наиболее важная проблема, поднятая в статье. Кыргызстан имеет богатую историю партийной конкуренции. Однако сама по себе высокая численность партий ещё не означает существования устойчивой партийной системы.
История выборов это хорошо показывает. В 2007 году на парламентских выборах по партийным спискам участвовали 12 партий, хотя первоначально заявлялось значительно больше. В результате места в парламенте получили только три политические силы.
После политических событий 2010 года модель государственного устройства изменилась, а вместе с ней появились новые ожидания относительно роли партий и парламента. Однако и последующий политический опыт показал, что наличие большого количества партий не гарантирует ни устойчивой конкуренции, ни долгосрочной работы с избирателями.
Почему партии вспоминают об избирателе перед выборами?
Наиболее интересный вопрос в статье Орлова касается не регистрации партий, а их повседневной работы.
Если партия действительно претендует на роль политического представителя граждан, она должна существовать не только во время избирательной кампании.
Избиратель должен понимать, чем конкретная партия занимается сегодня, какие проблемы она поднимает, кого представляет и каких изменений добивается независимо от того, назначены выборы или нет.
Однако в Кыргызстане нередко возникает обратная ситуация: партия становится заметной непосредственно перед выборами, а после завершения кампании вновь исчезает из публичного пространства.
В результате избиратель сталкивается не столько с конкуренцией политических программ, сколько с конкуренцией отдельных кандидатов, брендов и предвыборных обещаний. Это принципиально разные вещи.
306 партий — это много или мало?
Само число 306 нельзя автоматически считать ни показателем демократии, ни признаком кризиса. Количество зарегистрированных партий имеет смысл только в контексте их реальной активности.
Если из 306 организаций значительная часть фактически не участвует в политической жизни, то цифра отражает прежде всего размер государственного реестра, а не реальный масштаб партийной конкуренции.
И здесь возникает парадокс: чем больше формально существующих, но практически не работающих организаций, тем труднее по одному только реестру понять, насколько действительно разнообразна политическая система страны.
При этом требовать автоматического исключения неактивных партий тоже нельзя. Как отмечает автор, прекращение деятельности политической партии является юридической процедурой — реорганизацией либо ликвидацией. Простого отсутствия заметной активности недостаточно, чтобы государство могло произвольно исключить организацию из реестра.
Поэтому проблема имеет две стороны: государство не может просто удалить «мёртвую» партию из списка, но общество вправе задаваться вопросом, насколько значима такая партия в реальной политической жизни.
Главный вопрос — не сколько партий, а сколько работающих партий
На мой взгляд, именно здесь находится главный смысл материала Дмитрия Орлова.
Кыргызстану вряд ли нужна гонка за рекордным количеством политических партий. Гораздо важнее наличие партий, которые способны предложить обществу понятную программу, постоянно работать с избирателями и не исчезать после окончания выборов.
В этом смысле 306 партий могут оказаться гораздо менее значимой цифрой, чем, например, 10–20 реально действующих политических организаций, имеющих устойчивую структуру, членов, региональные подразделения, понятную идеологию и постоянную связь с избирателями.
Проблема, однако, заключается ещё и в другом.
Если партия создаётся исключительно как инструмент доступа к власти, то сама идея многопартийности постепенно превращается в формальность. Партийный бренд становится оболочкой для отдельных политических фигур, а избиратель оказывается перед выбором не между долгосрочными политическими проектами, а между персоналиями.
Именно поэтому вопрос «зачем Кыргызстану 306 партий?» на самом деле стоит переформулировать: сколько из них действительно представляют интересы граждан и способны работать между выборами?
Это уже вопрос не к Министерству юстиции и даже не только к самим партиям. Это вопрос к качеству политической системы в целом.
Многопартийность имеет смысл тогда, когда за регистрацией стоит реальная общественная деятельность, а за партийной программой — ответственность перед избирателями. Иначе внушительная цифра в реестре остаётся всего лишь цифрой.
