В ряде республик Центральной Азии постепенно размывается эксклюзивность
российского присутствия на фоне политической и экономической многовекторности, интернационализации образования, науки и молодёжных коммуникаций. И это является потенциальными «рисками» для РФ, указано в докладе российских аналитиков из НИИКР по итогам 2025 года.
В НИИКР раз в год ранжируют постсоветские страны по степени дружественности России, анализируя коммуникационные режимы.
По итогам 2025-го страны ЦА сохранили стабильные коммуникации с РФ, улучшив показатели в некоторых сферах.
Сохранили свои места в рейтинге в сравнении с 2024 годом Кыргызстан (4-е), Казахстан (5-е) , Туркменистан (10-е). Таджикистан поднялся с 7-го на 6-е место. Узбекистан, наоборот, с 6-го переместился на 7-е место — республика продемонстрировала общий рост показателей по группам коммуникаций, но другие страны набрали ещё больше баллов.
Из общей благоприятной для отношений России с ЦА картины эксперты выделяют ряд изменений в республиках, произошедших за 2025 год. Они касаются многовекторности и растущей среды конкуренции в коммуникациях по ряду направлений.
В Кыргызстане это расширение коммуникаций с Китаем, Турцией, ЕС, США в экономике и образовании молодёжи, а также фрагментарность российско-кыргызских научных связей на фоне усиливающейся кооперации Бишкека с КНР и программами ЕС. Наблюдалась интенсификация культурных коммуникаций КР с Пекином и Анкарой.
Казахстан сохраняет тесную связку с РФ там, где это выгодно и безопасно, но параллельно строит сеть других партнёрств — с КНР, США, ЕС и Турцией. В результате в гуманитарной и образовательной сферах российское присутствие утратило эксклюзивность. В межрегиональных и научных коммуникациях с Казахстаном Россия начинает ощущать конкуренцию с другими международными акторами.
Также РК превращается в узел пересечения культурных пространств. Наблюдается сдвиг в политике памяти, идёт осторожное переосмысление советского наследия в национально-центричном контексте. Отношение к РФ, россиянам и этническим русским, в целом, позитивное, но наблюдался, особенно в соцсетях, дискурс «деколонизации».
Таджикистан, как заметили эксперты, активно развивал научные связи с Китаем, который к тому же стал крупнейшим его торговым партнёром. РФ в 2025 году сохраняла статус одного из ключевых торгово-экономических партнёров РТ, но вместе с тем Таджикистан оставался вне ЕАЭС, не отменяя национальные таможенные тарифы.
Молодёжные коммуникации РТ становились всё более многовекторными, включая китайское, ближневосточное направления, но привлекательными оставались российские форматы СНГ. В социальной и цифровой среде была критика миграционной политики РФ, которая, впрочем, не подорвала значимость российско-таджикских отношений.
Узбекистан в 2025-м активизировал контакты с ЕС, США, Турцией и КНР, несмотря на то, что западные форматы (ЕС–ЦА, C5+1) потенциально содержали элементы стратегической конкуренции с РФ. Однако Ташкент нивелировал внешние риски за счёт регулярных и опережающих контактов с РФ.
В экономике взаимодействие с Россией было ограничено из-за того, что узбекские банки и компании соблюдали западные комплаенс-процедуры из-за рисков санкций. В образовании усилили конкуренцию Китай, Турция и ЕС. С ними же Ташкент выстраивал связи в науке, формируя многовекторную экосистему. В сфере НКО весьма заметным было присутствие европейских доноров.
Ашхабад выстраивал с РФ коммуникации с высокой плотностью институциональных контактов, но без союзнической и блоковой логики. При этом Туркменистан избегал действий антироссийского характера. Одновременно он расширял внешние связи с другими международными акторами: с Китаем, используя его как источник кредитов, технологий, инфраструктурных инвестиций; с Турцией, сочетая культурную близость с осторожным политическим взаимодействием; с ОИС, используя этот формат, прежде всего, как элемент внешнеполитической легитимации. В целом, коммуникационный режим Ашхабада с РФ носил нейтрально-партнерский, строго контролируемый характер.
