На фоне недавнего саммита Организации тюркских государств (ОТГ) в Габале, где обсуждались вопросы экономического сотрудничества и возможного военного формата, тема тюркской интеграции вновь оказалась в центре внимания международной политики.
Страны региона активно ищут баланс между символическим объединением и реальными стратегическими интересами. Мы обсудили перспективы ОТГ со специалистом по этнополитическим процессам, конфликтам на постсоветском пространстве и европейской безопасности, руководителем исследовательской программы «Новая роль постсоветских государств» в Институте международных исследований МГИМО МИД России Сергеем Маркедоновым.
Вопрос: В одном из ваших текстов вы отмечали, что Турция продвигает Организацию тюркских государств как центральную площадку интеграции. Насколько ОТГ реально способна превратиться в ведущий институт тюркской интеграции, а не остаться «фестивальной» и коммуникационной структурой? Какие институциональные шаги сделали бы ОТГ «рабочей» организацией?
Ответ: Позвольте начать мой ответ с более широкого контекста. Сегодня мировая политика переживает трансформацию: однополярный мир уходит в прошлое, на смену приходит многоцентричность, хотя этот процесс не одноактный, он может занять и долгие годы! В этих условиях интеграционные проекты оцениваются скептически — страны чаще всего действуют исходя из собственных интересов. Национальный эгоизм выходит на первый план, поскольку США уже не способны оказывать всемирное влияние. Активизируются страны, которые еще недавно не играли определяющей роли на мировой арене: Турция, Иран, Китай, Индия.
При этом интеграция все еще остается актуальной. В разных интеграционных проектах участвуют практически все ключевые международные игроки. Россия, например, активно участвует в ОДКБ, ШОС, ЕАЭС, а идея «интеграции интеграций», озвученная Владимиром Путиным, предполагает, что военные, экономические и социальные проекты будут взаимодополнять друг друга.
Турция, оставаясь членом НАТО, параллельно активно продвигает ОТГ, а Азербайджан, воздерживаясь от участия в военных блоках, также активно действует на ниве тюркской интеграции. Иран вовлечен в ШОС. Отдельная история – БРИКС, целый ряд стран использует эту структуру для повышения собственного потенциала.
Если говорить о самом турецком проекте, важно понимать его исторические корни. До распада СССР Турция была единственным независимым государством с тюркским большинством. После 1991 года ситуация радикально изменилась. Анкара признала независимость Азербайджана еще за один месяц до Беловежских соглашений — акт, который отчетливо показал новые внешнеполитические амбиции Анкары.
Саммит тюркоязычных государств 1992 года уже демонстрировал стремление Турции к ответственности за тюркский мир. Это тот саммит тюркоязычных государств, на котором принял участие Тургут Озал (1927-1993), один, собственно, из провозвестников тюркской интеграции, человек, который говорил об ответственности, которую должна нести Турция и за пространство бывшей Османской империи, и за тюркские государства.
С образованием Тюркского Совета в 2009 году многие комментаторы скептически воспринимали эту организацию, определяли ее как «фольклорно-выставочную». Но события 2020–2021 годов придали тюркской интеграции новые импульсы. Что же случилось в 2020-2021 году?
Слом военно-политического статус-кво в Нагорном Карабахе (он держался там с мая 1994 года, с момента вступления в силу Соглашения о бессрочном прекращении огня) случился в ноябре 2020 года.
Поддержка Турцией Азербайджана во всех аспектах конфликта стала демонстрацией силы, влияния и способности проецировать влияние не только в кабинетах. И это, конечно, повлияло и на потенциал интеграционных проектов под эгидой Анкары. Заметим, что Тюркский Совет трансформировался в Организацию тюркских государств в ноябре 2021 года! Ровно через год после «второй карабахской» войны.
Сегодня ОТГ находится на этапе переосмысления формата интеграции. Фестивальный и символический этап прошел, организация делает шаги к более серьезной политической роли, хотя этот процесс пока, скорее, на начальном этапе.
Чтобы стать «рабочей» организацией, нужны институциональные шаги: создание полноценного штаба с постоянными миссиями, формирование бюджета для совместных проектов и регулярные координационные механизмы.
Исторические успехи Турции и Азербайджана в Карабахе показывают, что интеграция возможна не только символически, но и в практической сфере — военной, дипломатической, экономической. Пока же ОТГ находится на стадии транзита, со стремлением превратить «фестиваль» в инструмент реальной политики.
Турция стала другим игроком. Я бы не стал, конечно, может быть, переоценивать излишне ее влияние в современном мире и впадать в алармизм, как этой иной раз делают некоторые мои соотечественники, когда говорят, ну, все, пропало, теперь Турция главный игрок в Евразии. У Анкары есть много уязвимостей. Это и не самое блестящее положение в экономике, и усталость от длительного нахождения во власти Реджепа Эрдогана.
Посмотрите, вот недавно выборы прошли в непризнанной Турецкой республике Северного Кипра, ставленник Эрдогана Эрсин Татар проиграл, притом потерпел поражение сразу в первом туре. Но снижение влияния Эрдогана не означает уменьшения присутствия Турции в Евразии. И это касается не только постсоветского пространства, но и Сирии, кстати, где тоже тюркское население, если мы говорим о туркоманах, тоже самое касается и части Ирака.
Поэтому сейчас мы видим попытки переосмыслить интеграцию и сделать акцент не только на общности судьбы, политике памяти, но и на аспектах военных. Не случайно Ильхам Алиев на последнем саммите ОТГ в Габале предложил провести совместные военные учения. Глава Азербайджана предлагает фактически превратить организацию в военную.
Заметим, что в ней присутствуют два союзника России, это Казахстан и Кыргызстан – члены ОДКБ и ЕАЭС. Плюс Узбекистан- важный партнер Москвы на двусторонней основе! Это, в общем-то, серьезный вопрос, который требует глубокого осмысления, дискуссии. Поэтому я бы не стал говорить, что с ОТГ все получилось, там есть много, так сказать, своих тонкостей.
Этап «фестивальный» прошел, есть определенная заявка на то, чтобы структура стала более серьезной и политически значимой, но этот процесс не завершен. Он, более того, в начальной стадии. Посмотрим, куда это приведет в итоге. Пока что мы наблюдаем фазу транзита
Вопрос: Вы часто подчёркиваете различия внутри тюркского мира (религия, правовые системы, экономическая модель). Какие из этих различий вы считаете непреодолимыми при попытках глубокой политической интеграции? Какие примеры «успешной гибридной интеграции» вы могли бы привести?
Ответ: Известный российский тюрколог, эксперт Института мировой экономики и международных отношений Виктор Надеин-Раевский когда-то метко заметил: «Великий Туран напоминает коммунизм — строить его можно, а построить нельзя». Его вывод основывался на простом, но точном наблюдении: тюркский мир слишком разнообразен, чтобы его можно было собрать под единым знаменем.
Посмотрим хотя бы на Россию. Здесь проживает немало тюркских народов, и многие их представители входят в состав политической и управленческой элиты. Вспомним, например, Рашида Нургалиева — бывшего министра внутренних дел, а затем первого заместителя секретаря Совета безопасности России. Или Эльвиру Набиуллину, возглавляющую Центробанк, а также Марата Хуснуллина — вице-премьера российского федерального правительства, заслуженного строителя Татарстана и почетного строителя Москвы. Особняком в этом ряду Сергей Шойгу, экс-министр обороны и нынешний секретарь Совбеза.
Среди крупнейших народов России — татары, башкиры, чуваши. Однако чуваши, в отличие от татар и башкир, в основном исповедуют христианство. А если взглянуть дальше, на Сибирь, — там живут тувинцы, по преимуществу буддисты по вероисповеданию. Разнообразие религий, правовых систем, культурных традиций делает тюркский мир внутренне неоднородным. Даже попытки выстроить общую историческую память и представить «единую судьбу» натыкаются на объективные различия.
Возьмём, к примеру, Центральную Азию. Узбекистан и Казахстан никогда не входили в состав Османской империи — как, кстати, и Азербайджан. Последний ориентировался на Турцию лишь на короткий период — в 1918–1920 годах, во времена первой Азербайджанской Демократической Республики, а затем и в постсоветский период. Но по историческим меркам это- небольшой срок!
Если же обратиться к истории ханств, в которых доминировали азербайджанцы и которых в Российской империи именовали «кавказскими татарами», то вплоть до заключения Гюлистанского и Туркманчайского мирных договоров они находились в орбите Персидского государства. Да и шиитский ислам тогда среди них преобладал, не суннитский. Суннитизация- феномен относительно недавний! Исторические траектории у всех разные — и это факт.
Тем не менее, эти различия нельзя назвать непреодолимыми. В конечном счёте, всё упирается в прагматику. Насколько Казахстану или Кыргызстану нужна конфронтация с Россией? Очевидно, что не нужна. Ради чего? Ради символов, которые мало связаны с их историческим опытом, если не считать периодов национального строительства конца XIX — начала XX века, когда в интеллектуальной среде активно обсуждались идеи пантюркизма и попытки объединить тюркскую и исламскую идентичности. Но сегодня насколько это достаточное основание, чтобы рискнуть и попробовать новые интеграционные поиски ради разрыва со старыми, уже апробированными?
Тем более, что многие граждане Кыргызстана, Узбекистана и Казахстана работают в России, а некоторые получают российское гражданство. Не будем забывать, что этнические казахи в большом количестве проживают и на территории современной России с давних времен, как например, в Астраханской области. Это важный фактор, особенно в экономическом плане. Ведь что представляет собой рынок труда Турции для постсоветских тюрок — вопрос открытый и далеко не однозначный.
Да, при наличии политической воли и понимания общих интересов различия можно преодолевать. Но стоит ли ради этого создавать искусственные дилеммы? Это главный вопрос.
Тюркская интеграция сегодня многоуровневая и разнонаправленна. Для стран Центральной Азии — это прежде всего культурно-экономический вектор. Для Азербайджана — уже и военно-политический. Турция же через этот тандем с Баку стремится продемонстрировать свою независимость не только от России, но и от Ирана, а также от Запада. Анкара пытается капитализировать своё особое положение между Востоком и Западом, превращая роль посредника в элемент политического капитала.
Любопытно, что Азербайджан в этом смысле даже опережает Турцию — особенно в отношениях с Китаем. Баку выстраивает стратегические связи с Пекином, несмотря на сложный уйгурский вопрос, к которому Турция традиционно более чувствительна.
Таким образом, тюркская интеграция — это не единая линия, а сеть параллельных маршрутов, где интересы Азербайджана и Турции идут в одном направлении, но подходы Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана остаются самостоятельными. Каждый выбирает свой баланс между историей, экономикой и политикой — и, пожалуй, именно в этом заключается одновременно и сила, и слабость тюркского мира.
Вопрос: Какие три сценария развития тюркской интеграции вы считаете наиболее вероятными: (а) «сеть экономического сотрудничества», (б) «политический блок с региональным влиянием», (в) «статус-кво с символическим сотрудничеством»? Какой из них наиболее стабилен и почему?
Ответ: Думаю, что все обозначенные вами сценарии – сеть экономического сотрудничества, политический блок с региональным влиянием – эти треки будут, в общем развиваться параллельно. Насколько получится – большой вопрос. Потому, что рано или поздно встанет важная тема.
Любая интеграция – это всегда вопрос про то, как делегировать часть национального суверенитета наверх в саму интеграционную структуру. Насколько к этому готовы страны, участвующие в ОТГ сегодня? А если еще и выбор будет между разными интеграционными проектами – тоже большой вопрос.
Поэтому я думаю, что статус-кво с символическим сотрудничеством уже невозможен. В принципе, в ОТГ, которая трансформировалась в 2021 году из Тюркского совета, уже был отход от некоего статус-кво, когда превалировало символическое или «фестивально-фольклорным» сотрудничество.
А вот какое возьмет верх – экономическое или политическое – посмотрим. Я думаю, что они будут параллельно развиваться.
Вопрос: Какую роль в тюркской интеграции играет Азербайджан — драйвера, балансира или «проводника» турецкого влияния? В чём здесь главные риски и выгодные для Баку сценарии?
Ответ: Знаете, я не считаю, что Азербайджан — это просто «кукла» Турции. Это довольно популярная концепция, и её часто озвучивают, но она не совсем соответствует реальности.
Если внимательно посмотреть на ряд региональных вопросов, всё выглядит куда сложнее. Возьмём, к примеру, Израиль. Для Азербайджана это не просто важный партнёр — это поставщик современного вооружения и технологий, причём не только военных, но и гражданских. Израиль — значимый экономический партнёр Баку, и, кстати, азербайджанская нефть поставляется, в том числе, и в Израиль.
А вот для Турции Израиль — мягко говоря, раздражающий фактор. Более того, именно антиизраильская риторика — один из элементов внутренней консолидации власти Эрдогана. Он активно использует исламскую тематику, умело играя с «исламской улицей» и картой религиозной солидарности.
Теперь возьмём Сирию. В последнее время Азербайджан проявляет интерес к налаживанию отношений с новой сирийской администрацией. Хотя, если быть честным, в Баку к сценариям смены власти с помощью военных инструментов традиционно относятся осторожно, иногда даже скептически, примеряя ситуацию на собственные интересы.
Отношения с Москвой тоже проходят стадию переосмысления. Азербайджан стремится избавиться от внешней опеки — не только российской, но и западной, и иранской. Однако Россия при этом остаётся важным партнёром. Взять хотя бы проект транспортного коридора «Север–Юг» — он может рассматриваться как дополнение, а не альтернатива турецкому направлению. Ведь, как говорится, жизнь непредсказуема, и геополитические союзы часто пересматриваются.
Я, кстати, лично знаком со многими азербайджанскими экспертами и продолжаю с ними поддерживать контакт, хотя в сам Азербайджан въехать не могу — за посещение Карабаха меня внесли в список невъездных. Тем не менее, профессиональное общение не прерывается. Я всегда стараюсь разделять личное, общественное и экспертное.
И вот что говорят многие мои коллеги из Баку: курс Эрдогана на «десекуляризацию», постепенный отход от лаицизма и акцент на исламской идентичности вызывают в Азербайджане неоднозначную реакцию. В стране, где государственность изначально строилась на принципах светскости, такая политика воспринимается с осторожностью. Про данный вопрос могут не говорить публично, но в кулуарах и off the record- охотно!
С другой стороны, сотрудничество с Турцией сулит Азербайджану очевидные выгоды. Турция — вторая армия в НАТО, страна, готовая к ревизии мирового порядка и к тому, чтобы менять правила игры под себя. С таким союзником трудно остаться в тени. Но именно здесь и кроется главный риск — стать оруженосцем в чужой стратегии.
Поэтому, на мой взгляд, сотрудничество Азербайджана с Россией и Ираном — это не просто прагматичный выбор, а своего рода система противовесов турецкому влиянию. Это баланс, позволяющий Баку оставаться самостоятельным игроком, а не частью чужой политической орбиты.
Вопрос: Как Вы оцениваете реакцию России в ответ на процессы тюркской консолидации в Закавказье и Центральной Азии? Что предпочтительнее для Москвы — конкуренция, балансировка или партнёрство? Какие инструменты у России наиболее эффективны (экономика, безопасность, культурная дипломатия)?
Ответ: Вы знаете, когда-то турецкий эксперт Бюлент Арас очень точно охарактеризовал отношения Турции и России как «competitive cooperation» — соревновательное сотрудничество. На мой взгляд, это, пожалуй, самое меткое определение, которое когда-либо прозвучало в современной историографии.
Потому что союзниками нас назвать нельзя — и, кстати, российские руководители не раз это подчеркивали. Противниками мы тоже быть не хотим. Между нашими странами сложные, но взаимовыгодные отношения, в которых прагматизм неизменно перевешивает эмоции.
Показательным стал саммит в Душанбе, где прошла встреча Владимира Путина и Ильхама Алиева. Обе стороны — и Москва, и Баку — по разным причинам стремились сохранить потенциал для сотрудничества.
Азербайджан важен для России как экономический партнер, так же, как и Турция. Особенно в нынешних условиях — на фоне западного давления и санкционной политики.
При этом в Москве прекрасно понимают: тюркский тандем не руководствуется альтруизмом. Эта консолидация не станет подарком для России, но и угрозой в прямом смысле она не является. Россия осознает, что в своем ближайшем окружении нельзя допускать эскалации и множить риски без повода.
Да, кризисы между нашими странами бывали. Путин в Душанбе упомянул о «кризисе эмоций» — и это действительно не впервые. Можно вспомнить историю с Габалинской радиолокационной станцией в 2012–2013 годах или турбулентные отношения 1990-х. Бывали периоды недопонимания и с Турцией — достаточно вспомнить инцидент с российским самолётом в 2015 году. Но все эти кризисы в итоге преодолевались.
Именно умение переживать «всплески эмоций», не разрушая стратегическую основу отношений, и стало накопленным капиталом трёхстороннего взаимодействия — России, Азербайджана и Турции. Думаю, по этому алгоритму и дальше будет развиваться ситуация.
Близкими союзниками мы, вероятно, не станем — у нас разное видение мира и свои приоритеты. Но с Азербайджаном нас связывает многое: сухопутная дагестанская граница, Каспийское море, высокий уровень торговли. Москва рассматривает Баку как прагматичного партнёра, а Азербайджан, в свою очередь, видит в России противовес избыточному влиянию Турции.
Если говорить об инструментах взаимодействия, то их немного, но они есть. В культурной дипломатии, например, русская диаспора в Азербайджане заметно сократилась — с примерно 400 тысяч человек на момент распада СССР до менее чем 100 тысяч сегодня. При этом она сохраняет лояльность официальному Баку.
С другой стороны, в России проживает крупная азербайджанская диаспора, многие представители которой являются заметными экономическими игроками. Это тоже поле для взаимодействия, своеобразный мост между нашими обществами.
И ещё один важный момент. Азербайджан не может и не должен рассматриваться как замена Армении. В своё время звучала идея: мол, если Ереван утратил лояльность Москве, стоит сделать ставку на Баку. Но практика показала — такие вещи автоматически не работают.
Азербайджан и Армения — каждая из этих стран имеет свою самоценность и значение для России. И политика Москвы в регионе строится на понимании этого баланса, а не на принципе «замещения одного другим».
Вопрос: Как на этот проект смотрят Иран и Китай — скорее как на конкурента, нейтрального наблюдателя или фактор, с которым надо считаться при выстраивании тюркской интеграции?
Ответ: Во-первых, как фактор, с которым нужно считаться — безусловно. Попробуй не посчитайся.
Если мы посмотрим на Иран, то увидим, что там проживает большое количество этнических азербайджанцев. Есть город Тебриз, есть северные районы страны, которые в Азербайджане часто называют Южным Азербайджаном. Конечно, это повод для определённой обеспокоенности.
Вспомним, как несколько лет назад Реджеп Тайип Эрдоган, находясь в Баку, процитировал строки азербайджанского поэта Бахтияра Вахабзаде (1925-2009) —который еще в советские времена, в отличие от большинства своих современников, позволял себе писать о национальном колорите Азербайджана. В одном из своих стихотворений Вахабзаде писал о разделённом азербайджанском народе, о реке Аракс, как символе этого разделения. Казалось бы, поэзия! Но мы же понимаем, что это не вопрос чистой эстетики — это, по сути, прощупывание политических настроений. Конечно, Тегерану это не понравилось, и тогда иранские власти выразили официальный протест.
Что касается Китая, здесь стоит разделить отношение Пекина к Турции и к Азербайджану. С Азербайджаном отношения можно назвать конструктивными. Баку не пытался «поднять» или активно использовать уйгурскую тему, тем более не финансировал уйгурское движение. Более того, стоит вспомнить визит Ильхама Алиева в Пекин в апреле 2025 года. Азербайджан стал второй страной на Кавказе (после Грузии), с которой Китай подписал соглашение о стратегическом взаимодействии. Позже, на саммите ШОС, аналогичный документ был заключён и с Арменией.
Китай приходит на Кавказ — приходит осторожно, шаг за шагом. И проект «Один пояс, один путь» естественным образом охватывает этот регион. Ведь этот «пояс» тянется к Европе, а Кавказ, как и Центральная Азия, является важной частью этого маршрута.
В Турции всё сложнее. Реджеп Тайип Эрдоган не раз позволял себе резкие высказывания в адрес Китая, обвиняя его чуть ли не в геноцидальных действиях. Но, по сути, похожие заявления он делал и в отношении Индии — в контексте кашмирского вопроса, упрекая официальный Дели в притеснении мусульман. И делал это, между прочим, даже с трибуны ООН.
Разумеется, уйгурский фактор охладил отношения между Китаем и Турцией. Но, несмотря на это, Пекин и Анкара всё же осознают растущую роль Китая в мире. Китай, при всех обвинениях в «империализме», действует строго в рамках международного права — и именно на этом настаивает. В этом смысле он может быть полезен, ведь в самой Турции существует «курдский вопрос» — проблема, которую Эрдоган вроде бы торжественно закрыл. Но закрыл ли на самом деле? Проблема осталась, хотя утратила политическую актуальность. Вопрос, на какое время?
И на Кавказе, и в Иране, и в Индо-Пакистанском регионе остаются территориальные споры и этнические противоречия. Китай, который последовательно выступает за территориальную целостность государств и против сепаратизма, может сыграть здесь конструктивную роль — в том числе в международных организациях и на дипломатических площадках.
Поэтому можно предположить, что взаимодействие Китая с Турцией и Азербайджаном будет осторожным и взвешенным. Обе стороны будут избегать лобовых столкновений. Китай, несмотря на обвинения в «наступательности», придерживается в целом спокойной политики: наращивает экономическую мощь, инвестирует в «мягкую силу», но при этом старается действовать в рамках международного права.
И это, между прочим, усиливает его влияние.
Далее Вы спрашиваете, можно ли рассматривать формирование тюркского военного формата как реальную перспективу, или это прежде всего политический инструмент?
Знаете, многие реальные проекты начинались именно как политическая идея, конструкт. Вспомним, как Нурсултан Назарбаев впервые высказался о создании Евразийского союза. Тогда это выглядело как некая идеологическая концепция — отголосок евразийства, философского течения начала XX века. Но в итоге из этой идеи выросли ЕвразЭС, Таможенный союз и ЕАЭС.
Да, ЕАЭС развивается медленно, но ведь развивается. Интерес к нему есть, и выгоды очевидны. Всё начиналось с идеи, с теоретической конструкции, но переросло в реальный экономический проект.
Поэтому, когда Ильхам Алиев говорит о военных учениях и кооперации тюркских стран, к этому стоит относиться серьёзно. Азербайджан уже дважды за последние пять лет менял статус-кво военным путём. Несмотря на определённые успехи в мирных переговорах с Арменией, Баку не сворачивает свои военные программы. Более того, Алиев неоднократно подчёркивал: Азербайджану нужна сильная армия для защиты суверенитета.
Все эти факты говорят о том, что формирование тюркского военного формата — не пустая риторика. Может, он и не состоится в ближайшее время, но просто отмахнуться от этой идеи как от фикции — нельзя.
Вопрос: Насколько реальны экономические выгод и инфраструктурные проекты (коридоры, логистика, энергетика) под «тюркской» маркой? Есть ли экономические предпосылки для устойчивой интеграции? Какие проекты могли бы стать «локомотивами» интеграции (газопроводы, транспортные коридоры, промышленная кооперация)?
Ответ: Я не экономист, но, тем не менее, считаю, что когда во главу экономики ставят исторический фактор или фактор крови — принцип этнической или культурной близости — это всё-таки не то, что необходимо. Экономика требует прежде всего расчёта, цифр, выгоды, рационального подхода, а не эмоциональных или символических оснований.
Экономика становится успешной тогда, когда в диалектике издержек и приобретений доминируют именно приобретения. Поэтому, если просто поднять тюркский флаг и сказать: «Вот, теперь мы едины!», — вряд ли это само по себе принесёт ощутимую экономическую отдачу.
Что касается устойчивой экономической интеграции, то она, безусловно, существует. Но пока в большей степени реализуется на двусторонней основе. Азербайджан, например, традиционно предпочитал именно такую модель взаимодействия — будь то отношения с Россией, с Турцией или с Западом.
Кроме того, Баку состоит и в Движении неприсоединившихся стран, что также отражает его внешнеполитическую стратегию — сохранять гибкость и баланс между различными центрами силы.
В то же время Азербайджан выстраивает прочные отношения с Казахстаном, что наглядно подтвердил недавний визит Ильхама Алиева в Астану. Ровно, как и прошлогодний визит Касым-Жомарта Токаева в Баку, показавший, что между двумя странами наметилась позитивная динамика.
Безусловно, такая же динамика есть и в отношениях между Азербайджаном и Турцией. Но в какой степени это направление интеграции будет развиваться между Турцией и Узбекистаном — вопрос открытый.
Честно говоря, здесь остаются сомнения. Географии, как известно, не обманешь и не сбежишь от неё. Расстояния, транспортные цепочки, логистика — всё это реальные факторы, которые определяют глубину экономических связей, а не лозунги или декларации.
Вопрос: Как вы оцениваете конкуренцию между тюркскими экономическими инициативами и китайскими/европейскими проектами (например, ИПП, «Пояс и путь»)?
Ответ: Пока, всё-таки, я не стал бы говорить о тюркской интеграции как о серьёзной конкуренции другим форматам. Проект «Один пояс, один путь» уже заработал, и в его рамках реализуется целый ряд конкретных инициатив. То же самое можно сказать и об Евразийском экономическом союзе. Да, к нему, конечно, есть множество претензий, вопросов, замечаний — возможно, даже тысяч. Но при всём этом эти структуры работают. Они действуют, развиваются, пусть и не всегда идеально, но системно и последовательно.
А вот что касается тюркской интеграции, то здесь, знаете, пока больше ощущается элемент поиска. Это напоминает сюжет из русских сказок — хотя, наверное, и в тюркском эпосе можно найти похожие мотивы. Приходит богатырь к камню, а на нём надпись: «Направо поедешь — коня потеряешь, налево поедешь — сам пропадёшь». И вот стоит он, раздумывает, куда идти.
Примерно в таком положении сегодня находится и тюркская интеграция. С одной стороны — экономика, с другой — безопасность, где-то рядом военная кооперация, а чуть дальше — культурное и гуманитарное взаимодействие. И каждый выбор тянет за собой определённые риски и последствия. Поэтому путь этот сложный, многовекторный и требует осторожности, расчёта и понимания, куда именно ехать и ради чего.
Вопрос: Какие «критерии успеха» вы бы предложили для оценки эффекта тюркской интеграции через 5–10 лет (экономические, политические, социальные индикаторы)?
Ответ: Да, Вы верно отметили — здесь переплетаются и экономика, и политика. Если будут и военные учения, и формирование определённой военной структуры — это может стать, безусловно, критерием успеха, но вместе с тем вызовет раздражение и вопросы у многих, в том числе и на Западе.
Не стоит думать, что только Россию может насторожить подобная динамика. Иран, без сомнений, также будет обеспокоен, а Китай, вероятно, отнесётся к этому без особого энтузиазма.
Важно понимать различие в восприятии происходящего. Несколько лет назад мы с моим молодым иранским коллегой опубликовали в журнале «Россия в глобальной политике» статью, посвящённую иранскому взгляду на турецкое присутствие на Кавказе. Мой иранский друг тогда особенно подчеркнул — у нас совершенно разные углы зрения, и я с ним полностью согласился.
Россия действует, если можно так выразиться, по принципу «одна рука — одно тело», где все элементы связаны и дополняют друг друга. А вот Иран смотрит на Турцию настороженно, считая её проводником американо-израильской политики — несмотря на то, что отношения между Анкарой и Тель-Авивом, мягко говоря, далеки от идеальных.
Поэтому военные шаги действительно могут стать индикатором успеха для Азербайджана и Турции, но одновременно и маркером новых проблем — и, повторюсь, не только с российской стороны.
Что касается экономики — это, безусловно, важный показатель. Но одного лишь тюркского флага и политической символики будет недостаточно, чтобы заработали транспортные коридоры, дороги и бизнес. Экономика, как известно, живёт по своим законам и требует куда более глубоких и прагматичных механизмов взаимодействия.
