Мировая система переживает период глубокого структурного перелома. Однополярный порядок, сложившийся после окончания холодной войны и основанный на военно-политическом, финансовом и институциональном превосходстве Соединённых Штатов, постепенно утрачивает прежнюю устойчивость. Однако переход к многополярности происходит не только благодаря экономическому возвышению Китая, усилению России или расширению БРИКС. Существует ещё один, гораздо более конфликтный фактор этого процесса — Иран.
Сегодня Иран занимает совершенно особое место в международной системе. Китай является главным экономическим конкурентом США, Россия — крупнейшим военно-политическим противовесом Западу в Евразии. Но именно Иран стал одним из немногих государств, которое на протяжении десятилетий открыто оспаривает американскую архитектуру безопасности на Ближнем Востоке и стратегическое доминирование Израиля. Это принципиальное отличие.
Пекин преимущественно конкурирует через экономику, торговлю, технологии и международные институты. Москва сочетает военно-политическое противостояние с сохранением каналов дипломатического взаимодействия с Западом. Тегеран же сформировал модель гораздо более прямого сопротивления — политического, идеологического, экономического и военно-стратегического.
Поэтому значение Ирана необходимо оценивать не только через размеры его экономики или военного потенциала. Его значение заключается прежде всего в создании прецедента стратегической автономии.
Иран доказал возможность сопротивления значительно более сильному противнику
С точки зрения классического соотношения сил между Ираном и Соединёнными Штатами существует огромная асимметрия.
США обладают несопоставимо большей экономикой, глобальной системой военных баз, мощнейшими военно-воздушными и военно-морскими силами, сетью союзников, контролем над значительной частью мировой финансовой инфраструктуры и технологическим превосходством.
Израиль, в свою очередь, является одной из наиболее технологически развитых военных держав региона и пользуется масштабной американской поддержкой.
Тем не менее многолетняя политика санкций, давления и военного сдерживания не смогла заставить Иран отказаться от самостоятельного внешнеполитического курса.
События 2026 года сделали эту проблему особенно очевидной. Несмотря на огромную разницу потенциалов, противостояние не привело к быстрому политическому результату, которого можно было бы ожидать от настолько значительного превосходства США и Израиля.
Более того, на сегодняшний день Вашингтон одновременно продолжает давление и ищет возможности дипломатического выхода из конфликта. 11 августа Reuters сообщал о продолжающихся переговорах при посредничестве Пакистана и Катара, хотя стороны всё ещё остаются далеко друг от друга. Президент Дональд Трамп одновременно говорит и о возможности договорённости, и о дальнейшем силовом либо экономическом давлении.
Следовательно, говорить о военной «победе Ирана» было бы преждевременно. Но можно говорить о другом, возможно, более существенном результате: Иран продемонстрировал, что огромное материальное превосходство противника больше не гарантирует ему быстрого достижения политических целей. Именно здесь находится один из важнейших признаков кризиса прежней однополярной системы.
Сила Ирана заключается не только в вооружённых силах
Иранская модель сопротивления строилась десятилетиями. Она включает собственную военно-промышленную базу, ракетный потенциал, политическую мобилизацию общества, способность существовать под длительными санкциями и, что особенно важно, систему региональных союзников и партнёров, которую принято называть «Осью сопротивления».
Эта система понесла серьёзные потери и переживает трансформацию. Поэтому было бы ошибкой представлять её как непобедимую структуру.
Однако исследования 2026 года обращают внимание на другой феномен: связанные с Ираном структуры оказались значительно более устойчивыми и адаптивными, чем предполагали многие западные оценки. Это показывает важную закономерность современной войны.
Сила государства XXI века определяется уже не только количеством самолётов, кораблей или размером ВВП. Не меньшее значение имеют способность выдерживать давление, сохранять политическую волю, создавать собственные технологические решения и повышать для противника цену продолжения конфликта. И именно в этом отношении иранский опыт заслуживает серьёзного изучения.
Внутренняя проблема США: общество не демонстрирует единства по вопросу войны
Особенно показательно, что противостояние с Ираном создаёт противоречия уже внутри самих Соединённых Штатов.
По данным Pew Research Center, весной 2026 года около 59% американцев считали решение применить военную силу против Ирана неправильным, тогда как правильным его называли 38%. Около 62% опрошенных не одобряли действия администрации Трампа по иранскому направлению. (Pew Research Center)
Причём существует глубокий партийный разрыв. Среди республиканцев поддержка военной операции значительно выше, тогда как демократы преимущественно выступают против неё. Есть различия и внутри республиканского электората, особенно между поколениями. (Pew Research Center)
Это крайне важное обстоятельство с учётом приближающихся промежуточных выборов в Конгресс США.
Для любой американской администрации затяжная война означает не только военные расходы. Это цены на энергоносители, бюджетная нагрузка, расход боеприпасов, риски для американских военнослужащих и неизбежный вопрос избирателей: какова конечная политическая цель войны и какой ценой она должна быть достигнута?
И здесь преимущество более слабой стороны заключается в способности превратить короткую войну сильного противника в длительную и политически дорогостоящую проблему.
США и Израиль — союзники, но их интересы не полностью идентичны
Также необходимо избегать чрезмерного упрощения, будто Вашингтон и Тель-Авив всегда действуют как единый политический организм.
Стратегический союз США и Израиля остаётся чрезвычайно прочным. Однако союзничество не означает полного совпадения интересов.
Для Израиля иранский вопрос является прежде всего непосредственной проблемой национальной безопасности и регионального баланса сил.
Для Соединённых Штатов Иран — лишь один элемент гораздо более широкой глобальной стратегии, включающей Китай, Россию, Европу, Индо-Тихоокеанский регион и внутренние экономические задачи.
Поэтому Израиль объективно может быть заинтересован в более глубоком ослаблении Ирана, тогда как Вашингтон должен учитывать цену долгосрочного конфликта и его влияние на американскую глобальную стратегию.
Чем дольше продолжается противостояние, тем сильнее потенциальное расхождение между вопросами «что желательно сделать с Ираном?» и «сколько США готовы за это заплатить?». Именно эта разница постепенно приобретает стратегическое значение.
Новый союз Саудовской Аравии, Турции и Пакистана: против кого он создаётся?
Отдельного внимания требует новое соглашение Саудовской Аравии, Турции и Пакистана.
7 августа 2026 года три государства заключили в Мекке соглашение о совместной обороне. Формула коллективной безопасности предусматривает рассмотрение нападения на одного участника как нападения на всех. (Reuters)
Это потенциально одно из наиболее важных изменений архитектуры безопасности исламского мира за последние годы.
Но главный вопрос заключается не в самом существовании союза, а в его стратегическом направлении. Есть по меньшей мере два возможных сценария.
Первый — позитивный: возникновение самостоятельного мусульманского центра силы, способного постепенно уменьшать зависимость региона от внешних гарантов безопасности.
Второй — значительно более опасный: превращение нового механизма в инструмент сдерживания Ирана и формирование новой линии внутри исламского мира.
На сегодняшний день оснований автоматически считать этот союз антииранским недостаточно. Более того, 10 августа иранская сторона публично заявила, что не видит причин опасаться нового соглашения.
Именно поэтому было бы стратегической ошибкой заранее интерпретировать новый блок исключительно как угрозу Тегерану.
Но Ирану, Турции, Пакистану и Саудовской Аравии необходимо не допустить превращения этого механизма в новую линию суннитско-шиитского или арабо-иранского противостояния.
В таком случае главным бенефициаром окажется не исламский мир. Настоящая многополярность должна включать Иран, а не изолировать его
Если новый региональный порядок действительно претендует на самостоятельность, Иран невозможно исключить из него.
Иран — одна из крупнейших стран региона, обладающая древней государственностью, значительными энергетическими ресурсами, населением более 90 миллионов человек, промышленной и научной базой, географическим выходом к Персидскому заливу, Каспийскому морю, Центральной Азии и Южной Азии. Он одновременно является участником ШОС и БРИКС.
Поэтому долгосрочная архитектура безопасности исламского мира, построенная против Ирана, почти неизбежно воспроизведёт старую систему разделения региона на противостоящие лагеря.
Гораздо более перспективна другая формула: Турция — Иран — Саудовская Аравия — Пакистан плюс государства Центральной Азии и другие региональные державы как элементы постепенно формирующейся автономной евразийской системы безопасности.
Это пока далеко от политической реальности. Между этими государствами существуют серьёзные противоречия.
Однако стратегические изменения почти всегда начинаются раньше, чем возникают соответствующие институты.
Иран как политический прецедент
В этом и заключается, на мой взгляд, историческое значение современного Ирана.
Не следует идеализировать его. Иран имеет серьёзные экономические проблемы, испытывает последствия санкций, сталкивается с внутренними социальными противоречиями и несёт тяжёлые издержки конфронтации. Экономические исследования действительно указывают на огромную долгосрочную цену международной изоляции для иранской экономики. Но признание этих проблем не отменяет главного.
Несмотря на десятилетия санкций, политической изоляции и военного давления, Иран сохранил государственность, собственную внешнеполитическую линию и способность самостоятельно принимать решения по ключевым вопросам национальной безопасности.
Именно поэтому иранский опыт внимательно изучают далеко за пределами Ближнего Востока.
Иран показывает государствам Глобального Юга, что сопротивление давлению сверхдержавы возможно. Но одновременно его опыт показывает и цену такого сопротивления. Это чрезвычайно важная оговорка.
Иранский путь нельзя механически копировать. Однако его главный урок заключается в другом: стратегический суверенитет невозможен без готовности государства платить за независимость — экономически, технологически и политически.
От однополярности к системе нескольких центров силы
Поэтому происходящее вокруг Ирана значительно шире самого иранского вопроса.
Мы наблюдаем столкновение двух моделей международных отношений. Первая предполагает сохранение порядка, в котором одна сверхдержава и система её союзов обладают преимущественным правом определять допустимые рамки поведения остальных государств.
Вторая предполагает существование нескольких центров силы, между которыми необходимо договариваться.
Иран объективно способствует переходу ко второй модели, поскольку самим фактом своего сопротивления ограничивает возможность одностороннего применения американской силы. Но здесь необходимо сделать ещё один принципиальный вывод.
Многополярность сама по себе не означает справедливость. Мир, разделённый между несколькими великими державами, вполне может оказаться столь же несправедливым для слабых государств, как и однополярная система.
Поэтому настоящая задача заключается не просто в замене американской однополярности российской, китайской, иранской или любой другой сферой доминирования.
Необходим международный порядок, основанный на суверенитете государств, международном праве, невмешательстве, взаимном уважении и реальном балансе сил.
Автор: Кадыр Маликов, доктор политологии и исламских исследований Мадридского университета, директор аналитического центра «Религия, право и политика».
