В июльско-августовском номере американского журнала «Foreign Affairs» опубликована статья военного аналитика Майкла Кофмана «Следующая российская угроза: военная мощь Москвы после Украины» — «The Next Russia Threat: Moscow’s Military Power After Ukraine».
Материал посвящён не столько текущему положению российских войск, сколько вопросу о том, какой может стать военная сила России после завершения активной фазы конфликта на Украине.
«Foreign Affairs» издаётся Советом по международным отношениям США — «Council on Foreign Relations».
Журнал обладает большим влиянием в американской экспертной среде, однако называть его официальным «рупором трансатлантической дипломатии» было бы преувеличением. Публикуемые в нём статьи выражают позиции авторов, а не формальную линию правительства США или НАТО.
Главный тезис Кофмана состоит в том, что понесённые Российской Федерацией потери не означают её долгосрочного военного исчезновения.
Российские вооружённые силы действительно были серьёзно трансформированы войной, однако одновременно приобрели боевой опыт, адаптировали организационные структуры и расширили применение беспилотных систем, радиоэлектронной борьбы и дальнобойных средств поражения.
Поэтому, считает автор, европейским странам нельзя строить оборонную политику на предположении, что Россия надолго утратила способность представлять военную угрозу.
Две России в одном западном описании
На первый взгляд западные оценки действительно выглядят противоречиво.
С одной стороны, аналитики указывают на большие потери личного состава и техники, дефицит подготовленных младших командиров, демографические проблемы и растущую нагрузку военных расходов на российскую экономику.
В статье «Foreign Affairs» говорится, что российская армия лишилась значительной части опытных офицеров и командиров среднего звена. Для пополнения штурмовых частей она использовала новых контрактников, которые в ряде случаев получали не более двух недель подготовки перед отправкой на фронт.
С другой стороны, Кофман предупреждает: нынешнее состояние армии нельзя механически переносить на ситуацию через несколько лет после прекращения интенсивных боевых действий.
Россия способна сохранить увеличенный оборонный бюджет, продолжить производство вооружений и использовать накопленный опыт для формирования более многочисленных и технологически адаптированных сил.
В таком прочтении противоречие между «ослаблением» и «опасностью» оказывается не абсолютным.
Первая характеристика относится прежде всего к текущему качеству войск, потерям и экономическим издержкам.
Вторая — к потенциальной способности государства восстанавливать вооружённые силы, менять их структуру и применять другие формы давления.
Почему потери не равны исчезновению военного потенциала?
Военная мощь государства определяется не только количеством сохранившихся танков или подготовленных офицеров.
В неё входят промышленное производство, мобилизационный ресурс, бюджетные возможности, доступ к технологиям, система подготовки кадров, ядерный арсенал и способность извлекать уроки из боевых действий.
Россия потеряла значительные объёмы техники и большое количество опытных военнослужащих, но одновременно перевела оборонную промышленность на расширенный режим работы.
В 2026 году российские военные расходы, по оценке «Foreign Affairs», могут достичь примерно $180 млрд при пересчёте по рыночному курсу.
Однако номинальное сравнение с бюджетами США и Европы не полностью отражает реальное положение, поскольку значительная часть российских закупок оплачивается внутри страны в рублях и обходится дешевле западных аналогов.
Особое внимание западные эксперты уделяют способности России восстанавливать бронетехнику. Это не обязательно означает производство совершенно новых машин.
Значительная часть парка формируется за счёт ремонта и модернизации техники, находившейся на хранении. Качество восстановленных машин может различаться, но количественно они позволяют поддерживать крупную группировку.
При этом наиболее трудно восполнимыми потерями остаются квалифицированные командиры, специалисты связи, военные инженеры, пилоты и технический персонал.
Танки и беспилотники можно произвести сравнительно быстро, тогда как подготовка опытного офицера занимает годы.
Росийская армия после Украины будет не копией армии 2022 года
Важнейшая мысль статьи заключается в том, что возможная будущая российская армия не будет простым восстановлением довоенной модели.
Война показала ограниченную эффективность прежней структуры батальонных тактических групп и выявила проблемы управления крупными соединениями.
Российские войска стали активнее использовать малые штурмовые подразделения, разведывательные беспилотники, барражирующие боеприпасы, роботизированные платформы и электронные средства противодействия.
Дроны превратились не во вспомогательный элемент, а в один из центральных компонентов разведки и поражения целей.
Одновременно расширилось применение дальних ударов по энергетической, транспортной и военной инфраструктуре. Такая армия может быть менее эффективной в проведении стремительной классической операции, но более приспособленной к затяжной войне на истощение.
Кофман предполагает, что после завершения конфликта Россия будет стремиться создать более массовые сухопутные силы, увеличить количество беспилотных комплексов и сохранить крупный запас ракет и ударных дронов.
Почему опыт Украины нельзя прямо переносить на войну с НАТО?
Российско-украинский конфликт представляет собой масштабное противостояние сухопутных армий с чрезвычайно высокой плотностью беспилотников, артиллерии, минных полей и средств радиоэлектронной борьбы.
Однако возможный конфликт России и НАТО развивался бы в иных условиях.
Североатлантический альянс обладает более крупными совокупными экономическими ресурсами, мощной авиацией, спутниковой разведкой, военно-морскими силами и средствами дальнего поражения.
При сохранении политического единства НАТО Россия не имеет очевидного преимущества в полномасштабном противостоянии со всем блоком.
Однако западные аналитики опасаются не похода российской армии через всю Европу, а ограниченного конфликта на восточном фланге.
Речь может идти о попытке быстро создать локальное превосходство, проверить готовность союзников выполнить статью 5 Североатлантического договора или воспользоваться политическими разногласиями между США и европейскими государствами.
Ключевая проблема НАТО заключается в том, что совокупная мощь альянса не всегда означает способность быстро сосредоточить необходимые силы в конкретном районе. Переброска подразделений, снабжение, запасы боеприпасов, противовоздушная оборона и защита инфраструктуры остаются уязвимыми элементами европейской обороны.
Откуда появился срок в пять–семь лет?
Оценки срока восстановления российских вооружённых сил значительно различаются. Они зависят от результата войны, состояния экономики, масштабов санкций, цен на энергоресурсы и уровня военных расходов после прекращения боевых действий.
Некоторые европейские разведывательные службы говорили о нескольких этапах восстановления.
Согласно оценке датской военной разведки, после прекращения войны Россия при определённых условиях могла бы примерно за шесть месяцев обрести способность вести локальный конфликт с соседним государством, примерно за два года — региональную войну в районе Балтийского моря, а в течение пяти лет — подготовиться к крупномасштабному конфликту в Европе.
Эта модель предполагала, что НАТО выглядит ослабленным или политически расколотым, а США не готовы оказать европейским союзникам полноценную помощь.
Такие сроки не являются точным прогнозом или утверждённым графиком российского нападения. Это сценарные оценки, используемые военными планировщиками для определения того, сколько времени есть у европейских государств для укрепления обороны.
Следовательно, утверждение о восстановлении Российская Федерация за пять–семь лет следует понимать не как установленный факт, а как один из вариантов развития событий при сочетании благоприятных для Москвы и неблагоприятных для НАТО условий.
Угроза как аргумент внутренней мобилизации
Образ одновременно ослабленного и опасного противника действительно выполняет политическую функцию. Если противник изображается непобедимым, общество может решить, что сопротивление бессмысленно.
Если он представлен полностью разгромленным, исчезает основание для новых военных расходов.
Поэтому политическая коммуникация нередко строится между двумя тезисами:
- противник достаточно ослаблен, чтобы его можно было сдержать или победить;
- противник остаётся достаточно опасным, чтобы оправдать мобилизацию ресурсов
Такая конструкция используется не только западными странами.
В различных формах она присутствует в политической риторике России, Украины, Ирана, Китая и других государств. Власти стремятся одновременно поддерживать уверенность общества в собственных силах и убеждать его в серьёзности внешней угрозы.
Следовательно, речь идёт не обязательно о сознательном обмане или «раздвоении личности» экспертов, а о распространённой структуре мобилизационного нарратива.
Коммуникационная стратегия Владимира Зеленского
В 2022 году журнал «Canadian Slavonic Papers» опубликовал исследование Марты Дычок о выступлениях Владимира Зеленского в первые 50 дней после начала полномасштабных боевых действий.
Исследователь проанализировала способы постановки повестки и смыслового оформления событий в речах украинского президента.
Зеленский действительно совмещал две основные линии.
Для внутренней аудитории Украина изображалась как сплочённая страна, способная сопротивляться и в конечном счёте победить.
Для внешних партнёров одновременно подчёркивались масштаб российской угрозы и критическая необходимость поставок оружия, финансовой и политической поддержки.
Однако эти тезисы не обязательно исключают друг друга. Государство может обладать высокой мотивацией и одновременно не иметь достаточного количества вооружений. Уверенность в способности сопротивляться не равнозначна утверждению, что внешняя помощь не нужна.
С точки зрения стратегической коммуникации подобная двойная конструкция решала две задачи: предотвращала деморализацию внутри страны и поддерживала давление на иностранных партнёров.
Информационная функция противоречия
Конструкция «противник слаб, но опасен» может использоваться сразу для нескольких целей.
Во-первых, она позволяет поддерживать уверенность в возможности победы. Потери, технологические недостатки и экономические проблемы противника показываются как доказательство эффективности собственной политики.
Во-вторых, тезис о сохраняющейся угрозе обосновывает увеличение оборонных расходов, расширение военного производства и сохранение санкционного давления.
В-третьих, такая риторика помогает удерживать коалицию. Государства НАТО имеют разные географические позиции и неодинаково воспринимают российскую угрозу. Страны Балтии и Польша оценивают её острее, чем некоторые государства Южной Европы. Общий нарратив необходим альянсу для согласования приоритетов.
В-четвёртых, неопределённость будущего позволяет экспертам формулировать сценарии, не выдавая их за гарантированный прогноз. Но в публичном пространстве условные оценки нередко теряют оговорки и превращаются в категорические заявления: «Россия будет готова напасть через пять лет».
Где заканчивается анализ и начинается политическое обоснование?
Нельзя исключать, что оценки российской угрозы используются для обоснования роста военных бюджетов. Европейские государства после десятилетий сокращения вооружённых сил столкнулись с необходимостью объяснить обществу резкое увеличение расходов на оборону.
Но из этого не следует, что все оценки российского потенциала выдуманы. Россия остаётся крупнейшей ядерной державой, обладает развитой ракетной промышленностью, крупными сухопутными силами и опытом продолжительной войны высокой интенсивности.
Аналитическая проблема возникает тогда, когда сценарные допущения представляются как неизбежное будущее, а отдельные показатели используются без контекста.
Количество восстановленной бронетехники ничего не говорит о её качестве, обеспеченности экипажами, связи, логистике и способности действовать в составе крупных соединений.
Точно так же объём оборонного бюджета не гарантирует эффективности армии. Необходимо учитывать производительность промышленности, коррупцию, качество управления, подготовку личного состава и доступ к современным компонентам.
Россия и НАТО: реальное соотношение возможностей
Утверждение, что Россия через несколько лет сможет «разгромить все объединённые армии НАТО», не содержится в статье «Foreign Affairs».
Кофман предупреждает о способности России снова проводить крупные военные операции и создавать локальные угрозы для стран альянса. Это не означает, что Российская Федерация получит гарантированное превосходство над совокупными силами НАТО.
Экономический потенциал государств альянса значительно превосходит российский. НАТО также располагает преимуществом в авиации, военно-морских силах, спутниковой разведке и глобальной логистике
Однако для превращения общего потенциала в реальную боеспособность необходимы политическая воля, готовые соединения, запасы вооружений и способность быстро принимать решения.
Именно сомнения в скорости реакции и единстве альянса лежат в основе большинства западных сценариев, а не предположение о прямом российском превосходстве над всеми странами НАТО одновременно.
Российская сторона также использует двойные нарративы
В российской публичной риторике НАТО одновременно описывается как военно-политический блок, находящийся в состоянии упадка и внутренних противоречий, и как чрезвычайно мощная сила, ведущая против России комплексную войну.
Украина может изображаться одновременно как государство с ограниченным суверенитетом и как серьёзная военная угроза, за которой стоит весь коллективный Запад.
Такая двойственность выполняет аналогичную функцию: слабость противника подтверждает возможность победы, а его сила объясняет необходимость мобилизации, высоких расходов и длительного противостояния.
Поэтому анализ стратегических нарративов должен применяться ко всем сторонам конфликта, а не только к политическим оппонентам.
Статья Foreign Affairs не доказывает ни неизбежность нападения России на НАТО, ни способность Москвы победить объединённые армии альянса.
Её основной тезис значительно уже: Россия понесла тяжёлые потери, но сохраняет возможность восстановить часть военной мощи, а её будущие силы будут учитывать уроки войны на Украине.
Западный образ «ослабленной, но опасной России» складывается из трёх компонентов.
Первый — объективное признание текущих потерь.
Второй — прогноз способности к восстановлению.
Третий — политическая потребность убедить европейские общества увеличить расходы на безопасность.
Противоречие между слабостью и угрозой существует, но оно не обязательно является логической ошибкой.
Ослабленное государство может сохранять опасные военные средства, компенсировать недостатки асимметричными действиями и постепенно восстанавливать силы.
В то же время любые прогнозы о сроках восстановления России необходимо рассматривать критически.
Они зависят от слишком большого количества переменных — продолжительности конфликта, состояния экономики, оборонного производства, демографии, санкций и поведения стран Североатлантического альянса.
Таким образом, уверенность в возможностях своей страны не должна подменять анализ, а разговор о внешней угрозе не должен автоматически превращаться в доказательство неизбежности большой войны, отмечают авторы материала.
