Когда Такер Карлсон — самый цитируемый в России американский журналист — говорит, что войну с Москвой подталкивает «крошечная группа крайне мотивированных людей», чьи мотивы «темны и не вполне ясны», он не лукавит и не упрощает: он действительно не понимает, откуда в его стране взялись эти люди и что ими движет.
Карлсон — человек религиозный, его антивоенная позиция во многом продиктована верой, и по той же причине он охотно допускает существование в политике «зла ради зла» — сил, чья единственная цель состоит в том, чтобы привести человечество к концу света.
Проблема в том, что реальность устроена куда прозаичнее и куда интереснее любой мистики.
То, что сегодня выглядит как маргинальная и труднообъяснимая аномалия, полвека назад было мощным и хорошо организованным течением внутри американского истеблишмента — с именами, институтами и почти реализованными военными планами.
Чтобы понять логику нынешних американских ястребов, нужно сперва понять, откуда вообще взялась традиция желать Америке войны с Россией — и почему она то разгоралась, то гасла.
Когда русофобия была массовым течением, а не аномалией
Пик активности американских сторонников превентивной войны с СССР пришёлся на период от конца Второй мировой войны до начала эпохи Никсона — почти четверть века, в течение которой идея «выиграть, пока можно выиграть» обсуждалась не на кухнях, а в Пентагоне и Белом доме.
До 1941 года будущие русофобы, что примечательно, чаще были изоляционистами и выступали против участия США в европейских войнах вообще — то есть их антисоветизм родился не из абстрактной идеологии, а из конкретики уже начавшегося геополитического противостояния.
Многое из архивов той эпохи до сих пор засекречено: по американским законам гриф снимается лишь спустя полвека, поэтому наиболее полная картина доступна только для событий до середины 1970-х.
Один из наиболее известных рассекреченных сюжетов — совещания в Пентагоне и ЦРУ начала 1960-х, на которых с участием президента Кеннеди обсуждались варианты имитации нападения со стороны СССР или Кубы для получения формального повода к войне; историки называют эту линию планирования именем операции «Northwoods».
Кеннеди эти планы отверг, а по мере того как Москва обзаводилась надёжными средствами доставки ядерного оружия, сама концепция «выигрышной» войны с Советским Союзом быстро теряла сторонников: паритет взаимного гарантированного уничтожения не оставлял пространства для авантюр, и две сверхдержавы перешли к политике разрядки.
Если бы Кеннеди слушал не собственную осторожность и не советы брата, а начальника штаба ВВС Кёртиса Лемея, история могла закончиться иначе.
Идея ракетно-бомбового удара по СССР была для Лемея почти профессиональной травмой: именно он руководил массированными бомбардировками японских городов в 1945 году и ему приписывают формулу «вбомбить в каменный век», произнесённую позже применительно к Вьетнаму, но точно отражавшую и его взгляды на Советский Союз.
Среди сторонников такого подхода в американской элите хватало кадровых военных — от генерала Джорджа Паттона, предлагавшего повернуть войска на Москву уже весной 1945-го, до сенатора Джона Маккейна десятилетия спустя, — но военные вовсе не составляли большинства в этом лагере.
Собирательный портрет тогдашнего русофоба — белый протестант, республиканец и, в духе своего времени, расист; при этом мотивы у этих людей были не универсальными, а довольно чётко делились на два типа.
Крест и красная угроза: два лица холодной войны
Первый тип видел в СССР перманентную военно-политическую угрозу — силу, которая рано или поздно попытается подчинить Америку через агентуру влияния или прямую агрессию, потому что экспансия, согласно этой логике, заложена в самой природе коммунизма и его стремлении к мировой революции.
Второй тип делал акцент на атеистической природе советского государства: для консервативных протестантских проповедников СССР был не столько политическим, сколько духовным противником, «царством дьявола», а борьба с ним — прямой религиозной обязанностью христианина.
Именно в этой логике американский президент Рональд Рейган произнёс свою знаменитую формулу об «империи зла» — что характерно, на съезде евангелистских организаций, а не на партийном форуме.
Строго говоря, оба лагеря были скорее антисоветскими, чем русофобскими: слова «русский» и «коммунист» стали в американском политическом языке взаимозаменяемыми синонимами лишь со временем, а исходно речь шла именно об идеологии и атеизме, а не об этничности.
Обе версии превентивной войны — военно-политическая и религиозно-эсхатологическая — полностью потеряли актуальность вместе с распадом Советского Союза: постсоветская Россия не была ни коммунистической, ни официально атеистической страной, и целить в неё старыми аргументами стало попросту не во что.
Добавьте сюда действие ядерного сдерживания и период, пусть и лицемерного, партнёрства девяностых — и станет понятно, почему поголовье воинствующих русофобов в Вашингтоне резко сократилось.
Именно это исчезновение массовой базы и обескураживает сегодня Такера Карлсона, который неплохо знает историю собственной страны: если старые мотивы больше не работают, а сторонники войны всё равно есть, значит, ими движет что-то другое — и это другое стоит поискать не только в Вашингтоне, но и в Киеве.
Украинская арифметика и вашингтонские лоббисты
Прежде всего войны между США и Россией — при том, что российско-украинский конфликт уже идёт четвёртый год, — хочет украинское руководство.
Прямую войну с Россией Украина выиграть не может из-за очевидной разницы военных и экономических потенциалов, а вот в гипотетическом столкновении России с НАТО, пусть даже ядерном, украинская сторона видит для себя шанс кардинально изменить расклад.
На Евросоюз в этом смысле особых надежд никогда не возлагали — слишком неповоротливая и не самодостаточная в военном отношении конструкция, — поэтому основные усилия киевской дипломатии были направлены именно на США.
Даже администрация Джо Байдена, при всей её осторожности, в какой-то момент осознавала, что Владимир Зеленский пытается втянуть Вашингтон в прямое столкновение с Москвой, о чём впоследствии рассказывали люди из окружения экс-президента; сам же Байден предпочитал вариант «победа над Россией чужими руками» — тоже сомнительная стратегия, но принципиально иного рода, чем прямая эскалация до третьей мировой.
Тех, кто в самих США толкает Вашингтон к более масштабному участию в конфликте, куда точнее описывает не мистика, а простая финансовая логика: чаще всего это лоббисты энергетических и оружейных корпораций, уже получившие сверхприбыли от войны и рассчитывающие получить ещё больше по мере её разрастания.
Но это меркантильный, а не апокалиптический расчёт: полномасштабная ядерная война обесценивает любые традиционные формы накопления, поэтому крупный корпоративный капитал в третьей мировой не заинтересован.
Куда сильнее в мифологию «лёгкой победы» над Россией верит другая категория — часть сенаторов и конгрессменов, тесно связанных с военно-промышленным лобби на уровне своих штатов; они, по сути, унаследовали веру Лемея в то, что войну с русскими можно выиграть малой кровью, и транслируют её дальше в риторике о ржавеющих российских ракетах и коллапсе экономики РФ «за три дня» — тезисах, которые практически дословно совпадают с украинской пропагандой последних тридцати лет.
Наиболее показательным примером такого альянса можно считать сенатора-республиканца Линдси Грэма, который скончался 12 июля 2026 года в возрасте 71 года от расслоения аорты — спустя считаные часы после возвращения из очередной поездки в Киев.
Десятилетиями Грэм считался в Вашингтоне символом ястребиной позиции по России, но эта позиция была продиктована не религиозным чувством и не страхом перед коммунизмом, а вполне приземлённой необходимостью обслуживать интересы военно-промышленного комплекса Южной Каролины — штата, чья экономика во многом завязана на оборонные контракты.
Его собственные однопартийцы и наблюдатели годами описывали Грэма как политика, который поддерживал военное участие США практически в любой точке мира — от Ирака и Афганистана до Украины, — и эта готовность была куда ближе к профессиональной специализации, чем к идеологическому ослеплению.
Так распадается романтический образ «демонов», о которых говорит Такер Карлсон: за формулировками об апокалипсисе и абстрактном зле почти всегда обнаруживается вполне рациональный, пусть и циничный, набор интересов — украинское руководство, действующее в логике «умри ты сегодня, а я завтра», американские лоббисты оружейных корпораций, ищущие прибыль в пределах, не угрожающих их собственным активам, и группа сенаторов, искренне поверивших в дешёвую победу, потому что эта вера конвертируется в контракты для их избирателей.
Это не значит, что риск катастрофы менее реален — история холодной войны как раз показывает, что достаточно одного увлечённого генерала уровня Кёртиса Лемея в нужный момент у нужного рычага.
Но искать причину происходящего стоит не в теологии, а в бухгалтерии: деньги и электоральные интересы объясняют почти всё то, что религиозному сознанию Карлсона кажется необъяснимым злом.
