«Если мы не будем влиять на события в Средней Азии, события в Средней Азии начнут влиять на нас», — заявил в 1919 году один из британских политиков, участвовавших в выработке стратегии на южном фланге постимперской России.
Эти слова ярко отражают отношение Британской империи к басмаческому движению — вооружённому сопротивлению, вспыхнувшему на территории бывшего Туркестана после установления Советской власти.
После Февральской и Октябрьской революций 1917 года большевики унаследовали обширный, но слабо контролируемый регион — Туркестан.
Политические потрясения, ликвидация Хивинского и Бухарского ханств и насильственное внедрение новых порядков вызвали ожесточённую реакцию у части местной элиты — прежде всего духовенства, племенных вождей и крупных землевладельцев.
Так возникло басмаческое движение — от тюркского basmach, что первоначально означало «налётчик», а позднее стало трактоваться как «борец за свободу». Движение активно использовало исламскую риторику и призывы к джихаду против «неверных большевиков». Однако, как отмечал Михаил Фрунзе, «идеология басмачества кочует между феодальной реакцией, национализмом и прямой агентурной работой английских консулов».
В условиях гражданской войны и ослабления Советской России, британская разведка увидела в Средней Азии не только буферную зону, но и потенциальный плацдарм.
По словам историка Александра Шишова, «в 1918–1922 годах британская миссия в Мешхеде [Персия] координировала контакты с антисоветскими элементами в Туркестане и Бухаре, используя контрабандные маршруты через Афганистан для поставок оружия».
Одной из ключевых фигур внешнего вмешательства стал Энвер-паша — бывший министр обороны Османской империи. В 1921 году он прибыл в Бухару под покровительством афганского эмира и при негласной поддержке британской миссии в Кабуле. Советский разведчик Яков Блюмкин докладывал: «Энвер открыто заявляет, что ведёт борьбу не только с Советами, но и за создание великого тюркского халифата при поддержке англичан».
Оружие, золото и координация: как поддерживали басмачей
По данным архивов ОГПУ, через Афганистан и Персию к басмачам регулярно поступали винтовки системы Ли-Энфилд, боеприпасы и британское золото. Один из докладов разведчика Литвинова за 1922 год сообщал:
«С весны через афганские перевалы в Бухару поступает в среднем по 4 каравана в месяц с оружием и боеприпасами английского производства». В Кабуле и Кандагаре действовали офицеры британской разведки, координировавшие действия различных отрядов.
Идеология против прагматизма
Лондон официально дистанцировался от антисоветской риторики басмачей, представляя движение как «локальную реакцию на чрезмерно радикальные реформы». Однако на практике обеспечивал ему логистическую и политическую поддержку.
Газета The Times в 1920 году писала: «Мы не можем допустить распространения большевистского влияния у границ Индии, даже если это вынуждает нас сотрудничать с силами, далёкими от идеалов демократии».
На деле же басмачи оставались разрозненной силой, лишённой единого командования, и всё чаще становились инструментом в чужой геополитической игре. После утраты поддержки со стороны Афганистана в середине 1920-х годов движение быстро пошло на спад. Михаил Фрунзе подытожил: «Как только мы перекрыли им тыл, басмачество обернулось обычным мародёрством и исчезло с карты истории».
Оценки и уроки
Советская историография однозначно квалифицировала басмачей как «бандитов и пособников империализма». В современной интерпретации их всё чаще рассматривают как участников национально-освободительной борьбы.
Однако нельзя игнорировать тот факт, что боеспособность движения в значительной мере обеспечивалась внешней — в первую очередь британской — поддержкой.
Басмаческое движение — один из первых примеров прокси-войны в Средней Азии. За маской борцов за свободу скрывались интересы великих держав, для которых регион был всего лишь частью глобальной шахматной доски.
Источник: check-point.kz
